Рассказ про кризис

Солнечные лучи отталкивались от осыпающейся крыши. Они превращали воздух в теплое и невесомое оранжевое пространство. Оно пахло летом, догонялками и вдрызг разбитыми коленками.

Он курил, всматривался в рыжее осеннее небо и постепенно вспоминал детство. Его локти упирались в когда-то целый подоконник, а глаза пристально всматривались в потрескавшуюся черепицу теперь, как будто видели ее впервые. Ему оставалось жмуриться и отдаваться теплу «дома», сейчас в его теле появившемуся.

А позади, за его спиной, царил жуткий хаос, как смерть чего-то предыдущего: осколки стекла вперемешку с книгами и тряпками, груды хлама, штукатурка, пыль и разбитые окна. И корявая свежая дырка в стене. Он и не предполагал, что его тощая ненакачанная лодыжка сможет так легко повредить, на совесть сделанную, бетонную советскую стену. Эта пробоина была похожа на рану с рваными краями, но на рану, которая теперь уже не горит и возможно скоро начнет затягиваться.

Вчера Он был в ярости, громил, крушил все, что попадется под руку, все, что было раньше, все что было. Он изорвал одежду, побил стекла, устроил почти ритуальное сожжение книг и кое-каких работ. И теперь его дом стал похож на кучу чего поломанного, просто бесформенную кучу хлама, просто огромную бесформенную кучу.

Как-то утром, перед работой Он занимался чем-то, может быть, готовил яйца или наливал чай. Как вдруг, повернув голову, уткнулся взглядом в край линолеума, а там, рядом с плинтусом, где он был чуть-чуть темнее и воздух казался каким-то пыльным и душным, появилось что-то очень яркое, что-то поглощающее. Оно стало подбираться, какая-то чернота стала окутывать его с затылка, и не давать дышать.

Потом оно исчезло — это чувство, Он вздрогнул, продолжил жить. Но какая- то песчинка осталась, она чуточку давала знать о себе, постоянно присутствуя в ощущениях в каждом будущем его дне. Как будто привкус горечи, который возвращается каждый раз, как сглатываешь слюну.

Шли дни. Он ходил привычными дорогами, пил пиво по вечерам, смотрел в окно автобуса, читал дневные новости в газетах. Правда теперь ему приходилось еще, и наблюдать, наблюдать, как вчерашняя почти незаметная черная песчинка увеличивалась в размерах. Она превратилась в твердую сухую горошину и постепенно стала заполнять его душу, его мысли, словно огромный, увесистый черт, который обхватил спину своими копытами и каждую минуту тянул к земле, как походный рюкзак туриста.

Этот черт сзади наседал на него, туман сгущался. Эта чернота называла его по имени, она о чем-то его просила, казалось, что за ней можно увидеть какой-то давно потерянный горизонт, который иногда возникает вдруг на мгновенье и тут же исчезает, так и не дав к себе приглядеться. Необходимо было что-то сделать, необходимо было дать черту то, о чем он так плакал, снять черный облипающий тело, рюкзак, снять или забыть о своем существовании сегодня.

И Он делал: ходил по квартире, шатался не в силах переносить отчаяние, шатался и нажимал кнопки компьютера в поисках хоть каких-то мизерных путей. А там, внутри этой черной коробки, чужие люди, копошась в бесконечной паутине, занимались многим: психотерапия и медитация; религия и магия; эзотерика и порнооргии. Казалось, что каждый из них что-то давно потерял, и теперь, удивленно расставив руки, шарит пустыми глазами по углам и просит: «Ну, вложите, вложите же что-нибудь в это, и без того, пустое пространство».

Нет, пластмассовый черный ящик не смог бы стать обезболивающим. Пустое пространство заполняло его не меньше, оно вытеснило все эти когда-то важные действия: теперь Он перестал мыться, менять белье, готовить и оплачивать счета. А однажды в понедельник не пошел и на работу, просто забыл встать по будильнику, забыл позвонить и наврать, а через час навсегда забыл запах пыльных стен своего кабинета и славного лысого дядьку, который руководил им много лет…..

Его жизнь стала теперь совсем другой. Она ограничивалась стенами его квартиры. А мысли и действия – поиском облегчения.

Как-то среди неразличимых дней, Он решил выбраться из дома. Вышел на улицу, а там светящейся улыбкой поблескивал и грелся на солнышке его бывший однокашник. Его блестящая улыбка как будто отдавала свежестью. Она создала надежду. Надежда втихаря шептала: «А вдруг в нем можно найти то самое лекарство. А вдруг он знает, как все это нужно делать: дышать без боли, ясно видеть и свободно чувствовать, вдруг он оторвет черта, вдруг уберет его цепкие когтистые лапы с его шеи». Он пошел за ним как ребенок за мамой, пошел за ним, как за целым миром.

А тот привел его за руку к своим «собратьям». Они танцевали и приближались к Будде в лесах. Они ели и нюхали психоделику. Они называли это путешествием. Смещали свой фокус, и замечали незамечаемое. И Он стал так делать: растворять в слюне, вдыхать, глотать разного вида дым, порошки и жидкости. Стал чувствовать музыку и пронизывающий цвет листьев на деревьях. Это было больно, это было ярко, это было страшно. В какие-то моменты Он чувствовал бесконечную свободу; в какие-то — невыносимую духоту. Он видел добро, Он переживал ярость, растерянность, уверенность, спокойствие или гнев. Но на черта это не влияло. Черт возвращался вместе с исчезающим действием шаманских чаев, возвращался и грыз его тело. И чем больше эта химия отвлекала от себя, тем хуже становилось по возвращению.

А в это время стала звонить мать, она что-то кричала в трубку. Кричала, кажется, про работу. Он точно слышал все ее слова, точно вспоминал ее руки, ее запах. Он подумал, что его мама наверняка не разделила бы с ним его мысли и путешествия. Ведь она растила его просто для жизни: для спокойной достойной работы, дружной семьи, для русской водки по выходным, для семейных скандалов и праздников, внуков и юбилеев.

Но на мужчину, живущего такой жизнью, на настоящего русского мужика сейчас Он не потянул бы совсем: чуть женственное тело, спутанные мысли, бледная кожа и дрожащие слабые руки. Вот этот человек без сил, был не похож на своего отца, на отца, который находил выход из тупиков всегда, находил его с помощью стакана или недолгих раздумий.

И Он решил попробовать и этот путь. Купил двенадцать прозрачных бутылок, еды, и стал ждать что же будет дальше. Ждать действия нового лекарства. Теперь простого русского лекарства огненной водой. И тут все было гораздо проще. Здесь не открывались неизведанные ранее дороги, не умирали старые схемы. Водка просто давала свое добро: разрешала есть, разрешала плакать. Она разрешила вызвать на дом проститутку и за тысячу рублей полтора часа рассказывать ей о своей растерянной жизни сейчас. Да, она разрешала все это. Она наполняла жизнь возможностями и делала его королем вселенной. Этот король был великим и разным, но почему-то всегда-всегда фальшивым, он постоянно исчезал, постоянно превращался то в ничтожество, то в собственного слугу. А желания и возможности путались, сводились к состояниям ярого революционера, а потом и спящего животного. Выходило, что водка не решала ничего. Она оказалась еще одним способом, отвлечь и увести себя от себя, затолкать черта глубоко внутрь, и не пытаться усмирить его или договориться. И Он все же не был настоящим русским мужиком. Его хватило на несколько дней и только на несколько бутылок. Затем стало снова душно, снова больно. Не было видно ничего. Опять поражение.

И Он качался из стороны в сторону, качался и выл, схватившись обеими руками за вески. Качался, пока ни стал ощущать еще большее жжение. Сейчас его, как будто, жег враг, и враг был где-то здесь, в пространстве этой квартиры. Враг светился адским светом, светился почему-то с верхушки стеллажа с нагроможденными книгами. Он полез на стеллаж, крушил ногами полки, пробирался сквозь книги и стопки рукописей пока не добрался до самой сути – яркого, светящегося шара. Этот шар оказался его диссертацией когда-то разумной и кем-то удовлетворительно оцененной. Теперь же она – вот эта кипа листочков в папочке, стала самым чужим, самым непрошенным и въедливым гостем в его, затуманенной черной пеленой, жизни.

Врага нужно было уничтожить вместе со всем, что его окружало. Все это стало теперь чужим и мертвым: чертовы стены, которые оставалось только царапать, сдирая с них оболочку, теперь уже разрушенный стеллаж с книгами, пустой стол, пропитанный «не жизнью» диван – всю эту клетку возможно было только разрушать, изжить вместе со всем, что в ней находилось. И Он крушил свой дом, ломал мебель, резал пальцы об осколки, отрывая обои от стен ногтями, рушил весь свой прежний мир. Он сделал в нем дырку, норку для себя, для выхода этой боли наружу, норку с помощью резкого удара тощей обессиленной ногой в крепкую бетонную стену. Эта норка теперь показывала кусочек мира. Мира, где сквозь пелену (как во сне) стал проглядывать и еле-еле чувствоваться образ толстого веснущатого мальчика. Мальчик качался на качелях, вслушивался в звуки и мечтал писать стихи. Он казался совсем спокойным, совсем радостным, он уже знал все, уже чувствовал прохладу и свежесть, уже был «дома». Этот малыш как будто бы был «дома» всегда. Никогда и не уходил из него, никогда не терялся. Для него, наверное, существовал только «дом» и «дом» был всегда, он был везде для него.

Но мальчик ощущался как что-то очень и очень чуждое. Этот карапуз как будто и не имел к худому сновидцу сейчас никакого отношения. Его появление наполняло вселенную ноющей болью, болью, в каждой клеточке тела, в каждом мгновении вроде бы жизни его души и тоской по кому-то или чему-то. А ведь этот мальчик был когда-то им самим. Правда, сейчас стал похож на кровавый оторванный кусок его же собственного тела. Как будто рука, нога или фаланга пальца, которую потерял на войне, а то и просто в гараже по неосторожности много лет тому назад, но она все равно то болит, то ноет, и всегда-всегда реагирует на непогоду.

И тут вдруг стремительно в одно мгновение, но в тоже время и мягко как кошка чернота стала отступать, тяжесть уменьшаться, стальные когти ослабили свой нажим, а воздух наконец-то наполнился долгожданным кислородом. Он открыл глаза и ярко-ярко, совсем четко ощутил, что еще жив. Что точно Он еще жив. Жив по-настоящему. Жив сейчас. Жив на этом грязном полу. Что прошло не так много времени.

И можно допустить мысль о том, что хирурги могут ведь пришить палец, например, который только что отрезало. Ведь бывает, что приживается, ведь бывает же…..